Главная
  Новости
  Именины
  Актеры
  Теленовеллы
  Кино
  Создатели сериалов
  За кулисами
  Фотогалереи
  Музыканты
  Музыка | Видео
  Резюме серий
  Рейтинг
  Бразилия
  Португальский язык
  Разное
  Фанфики
  Ссылки



=форум= =авторам= =меню на английском= =написать письмо=
Форум  Авторам                                                                                             Navigation in English
Фанфики | Творчество поклонников








Хрустальные башмачки для злой мачехи


Я закрываю глаза. Темнота мгновенно преображается в образы. Они пугают меня. Они манят к себе. Они обещают покой, который не в силах дать. Сулят чувство защищенности, крошащееся в пыль, стоит лишь на мгновение отдаться противному природе желанию вновь стать маленькой, вернуться в детство, когда весь мир - это мама, а главное и единственное, познанное тобой чувство, - это любовь. Все обещания - ложь. Все посылы - пусты и жестоки. Они не имеют под собой ничего. Они манят, зовут, влекут - все для того, чтобы, только лишь ложное ощущение успокоения, навеянное ими, снизошло на тебя, немедленно обратить его в прах, и тем самым разрушить твой мир. Навсегда. Еще раз.
Навсегда и еще раз…
Снова…

Две маленькие девочки стоят на краю обрыва. Они стоят так близко друг к другу, что будь они юношей и девушкой, ни у кого не возникло бы и тени сомнения, чем они собираются заняться - вот-вот их губы сомкнутся в любовном поцелуе. Но перед моими глазами нет ни юноши, ни девушки. Я вижу девочек, два славных создания, розовые платьица которых нещадно треплет такой непривычно холодный для здешних мест ветер; и никакой любви между ними нет.

Я открываю глаза, и образы растворяются. Оглушающие крики девочек, кажется, все еще звучат в голове, но, постепенно затихая, превращаются даже не в воспоминание - в псевдовоспоминания, что служит лишь еще одним подтверждением призрачности и ложности их природы.

Голос сердца Сам собой с моих губ срывается полустон-полувздох. Я закрываю глаза. Я вновь пытаюсь вызвать образ дерущихся девочек, призвать обратно пронизывающий насквозь ветер, запах свежей листвы и низкий, сердитый непрерывный гул водопада, раздающийся, кажется, отовсюду и отдающий вибрацией во всем теле. Но на меня обрушивается нестерпимый жар непроветренного за день помещения. И чувство невосполнимой утраты, лишь усиленное яркими образами детства, захлестывает меня и на волнах печали уносит к берегам отчаяния и тоски. Чтобы выбраться на поверхность, освободиться от этого вязкого, лишающего воли ощущения, мне приходится широко распахнуть глаза, и я инстинктивно подаюсь вперед всем телом. Мои губы жадно ловят воздух, будто я и правда несколько мгновений пробыла глубоко под водой.

Я оглядываюсь вокруг. И мои глаза встречаются взглядом с глазами мужчины. Мужчины, который, кажется, был здесь всегда: так и стоял, не шелохнувшись, словно статуя, вылепленная и поставленная посреди комнаты каким-то безумным скульптором.

- Иван, - тихо-тихо, едва разлепляя пересохшие губы, шепчу я. Но мужчина не двигается. Он так и стоит посреди комнаты, не шелохнувшись, - памятник самому себе и всему тому, что могло быть, но так и не случилось между нами. Ни одного слова "люблю", но миллион "хочу"…

Я хочу, чтобы он ушел. Навсегда ушел из моей жизни.

Я хочу, чтобы он обнял меня. Прижал к себе и сказал, что любит и никогда не уйдет.

Я не понимаю себя и своих желаний. Будто черное и белое поменялись местами. И в этот момент чувство потери достигает своего апогея, и я до крови закусываю губы, чтобы не закричать. Просто потому, что, закричав, я не смогу остановиться. Я понимаю это так ясно, что не сорвавшийся с губ крик эхом отдается у меня в голове, грозя разорвать ее изнутри. "Мамочка, мамочка, мамочка, мамочка…" - снова и снова повторяю я про себя, крепче и крепче стискивая зубы, вонзая ногти в ладони, и я не чувствую боли. Физической боли в этот момент не существует. Все, что мне нужно, - это чтобы мамочка взяла меня за руку и объяснила, что хорошо, а что плохо. Сказала, как мне жить дальше. Я не смогу жить без нее. Я не справлюсь. Она всегда вела меня за собой. Она знала, что для меня лучше. И у нее всегда были решения. Какой бы неразрешимой ни выглядела проблема, я была уверена, что у мамы в рукаве припрятана парочка козырей. Так оно и оказывалось на самом деле. Козыри извлекались в нужные минуты, отводя от меня любую опасность… А теперь я осталась одна.

Меня бьет озноб. Не смотря на жару. Тем участком мозга, что еще может хоть как-то функционировать, я пытаюсь осмыслить поведение Ивана. Мне так нужны решения. Хоть какие-то. Необходима капля определенности. Что он значит для меня? Почему я пустила его в свою жизнь? Это только секс? Если да, то почему он сейчас здесь? А если он сейчас здесь, почему не сделает хотя бы один шаг вперед? Почему он не двигался, когда я бросала ему в лицо обвинения?! Не он виновен в смерти моей матери, но его вина есть, и она заключается не только в том, что он не сказал мне правду. По сути, он добровольно стал ее сообщником. Они оба действовали мне во благо, но… плевать на их мотивацию, моя мать и мой любовник собирались убить единственного человека, которого я любила! И сейчас, когда мой мир рухнул, соблазн ухватиться за ненависть, зацепиться за нее, словно за спасительную соломинку, отложить боль и страх, спрятать их глубоко-глубоко, иметь цель, пусть и разрушительную по своей природе, - все, чтобы не было так мучительно больно и страшно! - этот соблазн столь велик, что я готова отдаться ему здесь и сейчас, бездумно и целиком! Я хочу закружиться в своей ненависти! Хочу погрузиться в нее! Я хочу… и Иван - первый, на кого я могу излить свои страх, боль и… ненависть. Он виноват! Он виноват, и мы оба об этом знаем! Каковыми ни были бы его мотивы, он виноват передо мной, и он мне ответит! Здесь же! Сейчас! Прямо сейчас!!!

И меня выбрасывает из кресла! Я кричу бессмысленные и бессвязные фразы. Я швыряю их ему в лицо. И каждое слово кажется мне камнем. И каждое обвинение распаляет меня и лишает рассудка. Я понимаю, что теряю свое лицо. Понимаю, что теряю саму себя. Но не пытаюсь остановиться. Отпустить тормоза - это так просто. И в моей голове - нереальная легкость; совершенно отстраненно, будто происходящее меня не касается, я сознаю, что вот-вот потеряю сознание.

Я бросаюсь вперед. Я борюсь с дурнотой, я сопротивляюсь ей изо всех сил. И я бью, бью, бью, не разбирая, куда приходятся мои удары, я разбиваю в кровь его лицо и свои руки, а мои удары - они словно натыкаются на стену - уходят в никуда, растворяются, не оставляя следов.

Мужчина, застывший посреди комнаты, не двигается.

Я вдруг чувствую себя дурой. Избивать безжизненную статую - на редкость нелепое и бессмысленное занятие. Моя злость испаряется. Еще несколько минут я стою перед ним. И я не знаю, что я жду: объятий, пощечины или плевка в лицо. Я вела себя с ним как мразь, и я заслуживаю хорошей взбучки. Перед моим мысленным взором встает полное ненависти такое любимое лицо… Рафаэл… парадокс или нет, но всякий раз, когда он бил меня по лицу, я испытывала чувство сродни счастью, потому что только тогда он был со мной, видел перед собой меня, только меня, а не своих Луну, Серену или деву Марию. Он ненавидел меня в те моменты, и я это понимала, но ненависть - это тоже чувство. Пусть ненависть… ненависть много лучше холодного безразличия… безразличием с его стороны за те годы, что мы прожили под одной крышей, я наелась до тошноты!

Не решаясь поднять на Ивана глаза, я стою перед ним и не знаю, куда деть руки. А ладони уже начинают болеть. "Я отбила об него все руки", - думаю я, и от этой мысли хочется смеяться. Но я сдерживаю себя. Я боюсь, что, начав смеяться, уже не сумею остановиться. И не сорвавшийся с губ смех эхом отдается у меня в голове.

Я возвращаюсь обратно в кресло и забираюсь в него - как ребенок, поджав под себя ноги. Я смущена и потеряна. Злость, затмевавшая мое сознание еще минуту назад, испарилась так же внезапно, как и возникла. Даже горечь потери притупилась, и я не могу объяснить странное ощущение свободы, которое вдруг овладевает моим существом. Я еще не готова к самоанализу. И обхватив плечи руками, я закрываю глаза.

На этот раз картинки из прошлого возникают тут же, стоит ресницам сомкнуться, - и вот уже, будто в реальности, всем телом я ощущаю вибрацию и непрерывное гудение несуществующего водопада. Нет, существующего. Точнее, существовавшего. Водопада, который так сильно пугал нас с Луной, когда мы с ней были детьми. Разбивается ли вода о камни до сих пор, или водопад давно иссох - не имеет сейчас никакого значения. Существует он или нет, для меня важно лишь одно, когда-то с его помощью мы с Луной получили первый и очень важный жизненный урок. И перед моим мысленным взором расцветают яркие и пугающе живые образы. Две маленькие девочки, сцепившиеся в недетской схватке. Их волосы и юбки развиваются. Звонкие голоса заглушаются непрерывным рокотом водопада… И вот одна девочка, та, что повыше, постарше и посильнее, одерживает победу… и эта девочка - я.

Голос сердца Я очень хорошо помню тот летний день. Луна и ее мать приехали рано утром, и в доме, конечно же, царила атмосфера праздника. Бабушка суетилась и светилась счастьем. Мама делала вид, что счастлива, но не считала нужным притворяться уж очень усердно, и я, еще совсем ребенок, понимала, что приезду Луны и тетушки Агнес в нашем доме рады только бабушка и служанка. Я же всегда испытывала зависимость от чужого мнения, вот и в тот день никак не могла определиться - радоваться мне или злиться. Помню, что, пообщавшись с бабушкой, я и сама переполнялась предвкушением чего-то прекрасного и волшебного и хотела, чтобы Луна поскорее приехала, а, заметив поджатые губы матери, испытывала желание запереть все двери в доме, чтобы сестра и тетя, натолкнувшись на это препятствие, развернулись и уехали домой. И никогда не возвращались.

А потом, уже после того, как праздничный обед был съеден в самой торжественной, или, как мне тогда представлялось, царской, обстановке, тетушка изъявила желание отдохнуть с дороги и написать письмо мужу. У моей матери мужа не было, и мне не нужно было смотреть в ее лицо, чтобы увидеть ее реакцию: поджатые губы и фальшивая приклеенная улыбка. Я так хотела крикнуть в холеное и довольное лицо тетушки, чтобы она заткнулась и убралась подальше вместе со своим мужем, который не пьет, не лезет под каждую юбку и не оставляет ее одну и без всяких денег, но зная, какую трепку задаст за такие слова бабушка, я промолчала. В то время я еще не до конца поняла, куда и почему исчез папа, почему он оставил нас без всяких денег и что он мог искать под женскими юбками, но, остро чувствуя настроение матери и каждодневно слушая ее жалобы, я на всю жизнь прониклась идеей, что за мужа нужно держаться изо всех сил, а его потеря - величайшее поражение и трагедия женщины. А еще мыслью, что женщины, сумевшие мужа удержать, - первые враги своих менее удачливых товарок. Я промолчала, и тетушка величаво удалилась в спальню. Бабушка и мама по доброй семейной традиции затеяли послеобеденную перепалку, а мы с Луной оказались предоставлены сами себе.

Описать свои отношения с кузиной мне сложно даже теперь, спустя столько лет с ее смерти. Я любила ее. Я восхищалась ею. Но я так же ненавидела ее. И я так же ее презирала. Эти разно-полярные чувства переплетались внутри меня, словно клубок змей, которые беспрестанно шевелились, и оттого, какая змея-эмоция поднимет голову в данный конкретный момент, зависело мое отношение к Луне. Как я уже сказала, иногда я испытывала к ней любовь, но чаще - ненавидела. Ненавидела и презирала. Презирала, как мне казалось, заслуженно, за слабость. Если бы в то время я понимала, что подобного рода слабость - величайшая сила женщины! А может, в том, что я принимала за слабость, и заключалось величие души Луны, благодаря которому в нашей жизни, спустя годы, появилась Серена? И, возможно, отказ Рафаэла смириться со смертью Луны - тоже дань той силе, что была заключена в моей кузине? Впрочем, я всегда туго соображала, когда дело затрагивали эмоции. В отличие от моей матери. Дебора умело сопротивлялась чувствам, и эмоции не становились препятствием на ее пути к достижению цели. Минимум порывов, максимум прагматизма и трезвого расчета.

В тот день, когда взрослые избавили нас с Луной от навязчивой опеки, внутри меня подняла голову нехорошая змея, змея, отвечающая за ненависть. Луна, которая умела чувствовать настроение других людей и обладающая хорошо развитой интуицией, сразу сообразила, что происходит, и подключила все свое обаяние, чтобы я сменила гнев на милость, и мы смогли поиграть в нашу любимую игру: две светские дамы, усталые от жизни, готовятся к очередному опостылевшему балу. Как всегда, игру в нашу жизнь привнесла Луна. Фантазия у нее работала отменно, да и жизненного опыта у девочки, живущей в богатой семье и в большом городе, неизменно оказывалось больше, чем у меня, даже самой себе казавшейся на фоне кузины непроходимой деревенщиной.

Мне тоже хотелось играть, но я отчаянно сражалась с этим желанием. Мне нравилось мучить Луну, впрочем, страдать от этого мне тоже нравилось. Как и у всех девочек, в те годы моя голова была набита романтическими бреднями, и я обожала представлять себя мученицей. Причем мученицей непременно за правое дело. Пусть я слабо представляла себе, в чем заключалась суть дела и его правота, - мне ничто не могло помешать получать удовольствие от разыгравшегося воображения. Не смотря на то, что в начале лета мои кудряшки были безжалостно подрезаны, я так и видела себя: развивающиеся длинные волосы, печать страдания на лице и - два непременных атрибута - высокомерная, презрительная улыбка и переливающееся алое платье точь-в-точь как у тетушки Агнес, холеной великосветской богини.

Как мне в голову пришла идея отправиться к водопаду, наплевав на запреты взрослых, категорически не разрешавших нам выходить за пределы сада? Дать ответ на этот вопрос я не могла даже тогда, когда с моих губ сорвалось: "А я знаю, что ты никогда не решишься уйти из дома, не спросив у мамочки!". А дальше, как всегда бывало, если в мою голову приходила какая-нибудь пакость, все произошло стремительно и по-дурацки. Луна сопротивлялась до последнего, но мои будущие насмешки пугали ее куда сильнее гнева родителей. Поэтому, наскоро составив план действий, мы выбрались за калитку и побежали. Мы неслись над мостовой, почти не касаясь ее ногами, и я не могу сказать, чтo толкало нас вперед: страх быть застигнутыми на месте преступления или извечный дух соперничества между нами. Изредка я бросала взгляд на летящую рядом Луну: длинные развевающиеся на ветру волосы, изящные, грациозные движения - она выглядела столь очаровательно и пластично, что мое сердце разрывалось на части от противоречащих друг другу чувств - безграничной любви к ней и яростной, почти животной ненависти. Луна была младше меня и ниже ростом, но чтобы угнаться за ней, мне приходилось прикладывать нечеловеческие усилия. Обливаясь потом, я задыхалась, и лишь чудом мне удавалось сохранять вертикальное положение - ноги так и норовили зацепиться одна за другую, грозя моему уже тогда хорошенькому личику встречей с каменными плитами мостовой.

Но как же восхитительно оказалось покинуть раскаленную улицу и бежать уже не по сбивающим в кровь ноги булыжникам, а по мягкому изумрудному травяному ковру! Не сбавляя темпа, мы пронеслись по петляющей между деревьями тропинке и, не сговариваясь, одновременно рухнули в прогретую солнцем высокую траву. Пряные и свежие ароматы смешивались и накладывались на звук с шипением разбивающейся о камни воды; и чувство свободы, помноженное на пьянящее чувство собственной смелости, создавало вокруг нас ауру волшебства; мир ощущался бесконечным и безгранично прекрасным, таким, как окружающая нас природа… впереди у нас был весь день… и вся жизнь.

Повернув голову, я увидела Луну, которая, широко раскинув руки, смотрела в синее, без единого облачка, небо. Всякий раз, когда позднее я думала о нашем с ней детстве, перед моими глазами вставало ее лицо, половину которого занимали полные сумасшедшего восторга глаза. И, словно почувствовав мой взгляд, Луна вскинула руки к небу и расхохоталась. Ее смех, подхваченный ветром, разнесся над деревьями, в абсолютной гармонии сливаясь с окружающими нас звуками: птичьим пением, рокотом водопада, шелестом листвы… Луна, изнеженная городская девочка, не казалась чужеродной в этом первозданном, не тронутым человеческой рукой мире, напротив, создавалось впечатление, что без нее, хохочущей, наполовину скрытой высокой травой, невероятно счастливой, окружающий пейзаж выглядел бы незавершенным, - она была украшением этого места, самым ярким штрихом, завершающим аккордом… Поддавшись волшебству и совершенству момента, я невольно протянула к ней руки, и Луна прыгнула в мои объятия.

Мы смеялись, катались по траве, обнимали друг друга, выкрикивали что-то бессвязное в отливающую синевой высь, упиваясь летним днем, красотами природы, так стремительно убегающим детством… и сам воздух вокруг нас переполнялся и искрился чистым, без малейших примесей других чувств, восторгом. В этот момент я любила Луну. Любила ее так безоговорочно и крепко, что готова была отдать за нее жизнь! Без капли сомнения! В тот момент…

После мы еще долго лежали рядом, глядя в небо и изредка перебрасываясь ленивыми, кажущимися неподъемно тяжелыми фразами, борясь с подступающей сонливостью. Засыпать было нельзя. Времени у нас оставалось все меньше, очень скоро служанка должна была подать ужин, и на наши поиски бросился бы сначала весь дом, потом улица, а стоило нам задержаться еще на часок, то и весь город.

Кожей чувствуя быстротечность времени, я первая поднялась на ноги и протянула руку Луне. Та отблагодарила меня своей самой обаятельной улыбкой, от которой оттаяло бы любое сердце, даже ледяное. И не улыбнуться в ответ было невозможно. Взявшись за руки, мы приблизились к обрыву. Одно неловкое движение, и десятки маленьких камушков посыпались в пропасть. Невольно я сделала шаг назад и скосила глаза на Луну, заметила ли она мою слабость? Но Луна смотрела не на меня. Пнув ногой камень покрупнее, она как завороженная следила за его падением.

- Словно заглянули в пасть дьяволу… - прошептала Луна, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать ее слова.

Как всегда, когда Луна в чем-то опережала меня, в моей груди шевельнулась и недовольно зашипела разбуженная змея-ненависть. Луна умела находить название всему, что видела, - ее еще один маленький-скромный талант.

- Чертова пасть, чертова дьявола… - произнесла я, стараясь усыпить проснувшуюся голодную змею, требующую свой завтрак в виде безобразной ссоры, и усмирить гордыню. Я не хотела портить замечательный день… и рвать тонкую ниточку доверия, связавшую нас с Луной. Я ведь на самом деле дорожила ее дружбой. Никто из знакомых мне детей не мог сравниться с ней в качестве партнера по проказам и играм. А самое главное, я просто ее любила. И я ни минуты не сомневалась в ее любви ко мне. Извечные соперницы - да, но так же и любящие сестры, мы были одной семьей, и уже тогда нас связывали тысячи секретов и секретиков - та самая жизнь, что протекала в тайне от взрослых, бурлила незамеченной прямо у них под носом, сближая посвященных в нее. Пароли, тайный язык жестов, понятные только нам словечки - все это было у нас с Луной, не смотря на редкость встреч и на небольшую разницу в возрасте. Поэтому я затолкала обиду поглубже - в глотку голодной гадине и, сплюнув, повторила. - Чертов дьявол.

- Чертовы камни летят прямиком в чертову пасть! - подражая мне, Луна сплюнула вниз и восторженно проводила плевок взглядом. - Мы плюнули в пасть дьяволу!!!

- Чертову дьяволу, - подтвердила я, непроизвольно задумавшись, что стало бы с бабушкой и тетушкой, услышь они, как из ангельского рта их маленького сокровища срываются противные Богу слова. Но нам, и мне, и Луне, доставляло удовольствие повторять запретное слово, смакуя, бросать его друг в друга и наслаждаться ощущением безнаказанности и собственной смелости. Полгода назад, в день моего рождения, когда Луна гостила у нас вместе с обоими родителями, и ее поселили не вместе с матерью, как обычно, а уложили в одну постель со мной, мы провели эксперимент. Поздно ночью, убедившись, что взрослые затихли в своих комнатах, мы тихо-тихо произнесли слова "черт" и "дьявол" и всю ночь ожидали возмездия, прижавшись друг к другу и сотрясаясь от страха. Однако под утро мы обе провалились в сон, и ни одной из нас не приснился даже кошмар. Так был развенчан еще один миф мира взрослых: Санта-Клауса нет, дети появляются из живота, а не из капусты, а при произнесении слова "черт" тебя не поражает молнией ни в ту же секунду, ни три часа спустя.

Нам нужно было возвращаться домой, где уже наверняка заметили наше отсутствие. Взбучка была неминуема, но, как ни хотелось ее оттянуть и всласть, про запас надышаться свободой, пора было уходить. Луна тяжело вздохнула:

- К черту… надо идти. Мама уже точно проснулась! Представляю, как нам влетит…

- Ну, мы скажем, что это я заставила тебя выйти из дома. И попадет только мне… - я со злостью пнула камушек, и через мгновение он исчез из виду, скрывшись под бурными водами журчащей внизу речушки. - В любом случае, мне достанется за двоих. К черту… скажем, что ты не виновата. Я же, и правда, придумала это дерьмо.

- Я пошла с тобой добровольно! И я не хочу, чтобы наказывали тебя одну! Я скажу, что я виновата не меньше тебя! - воскликнула Луна, и мои внутренности скрутило в тугой узел от очередного проявления ее благородства. Я представила, как Луна делает шаг вперед и, глядя в глаза бабушке и тете, твердо произносит свой монолог, желая одного - добиться справедливости. Но я знала и правду: после слов Луны ее наградят поцелуем, а меня, нерадивое дитя, уже доставшее всех выкрутасами, - подзатыльником, и обязательно лишат ужина и прогулок.

- К чертям! Как я сказала, так мы и скажем! Все равно бабушка тебя не наказывает!

Голос сердца - Бабушка и тебя не накажет, она добрая, - наивно, но уверенно произнесла Луна, которая никогда не жила рядом с нашей бабушкой дольше двух месяцев. Я никогда не считала бабушку недоброй, но на собственной шкуре знала, что, желая вырастить из внучки человека, она никогда не чуралась ни воспитательного кнута, ни поощрительного пряника. И порой ее слова причиняли боль сильнее, чем могла бы нанести розга. Бабушка была доброй христианкой, добропорядочной женщиной, полной всяческих достоинств, и я не всегда понимала, почему она, будучи столь ласковой к Луне, строга по отношению ко мне. Часто ее строгость оправдывалась моим поведением, но… даже когда я вела себя паинькой, очень редко удавалось добиться от бабушки доброго слова или похвалы. Она всегда искала подвох даже в самых невинных моих забавах и словах, будто знала, что внутри меня живет червоточинка, которую ни в коем случае нельзя поощрять лаской и нежностью, но нужно искоренять строгостью и порицаниями.

- Тебя бабушка и не накажет! Разве Луну когда-нибудь кто-нибудь наказывает?

- Почему ты опять на меня злишься?! - в голосе Луны зазвенели нотки гнева, и я поняла, что зря усмиряла змею внутри себя - сегодня она не останется голодной. - Мы только приехали, а ты уже на меня злилась! Что я опять сделала не так?! Черт тебя возьми!

- Да ни черта ты не сделала. Ни хорошего, ни плохого! Оставь меня в покое. Нужно идти домой… - я все еще пыталась держать себя в руках, но одного моего желания было недостаточно. На мою грубость Луна со стопроцентной вероятностью могла ответить только лишь грубостью…

- Кристина! Вернись! - крикнула Луна и дернула меня за руку, ее волосы взлетели вверх под порывом вдруг усилившегося ветра. - Ты будешь стоять здесь! И ты мне скажешь, что я, черт тебя подери, сделала, что ты ведешь себя со мной как последняя сука!

- Чтó ты сказала?! - не в силах скрыть возбуждение в голосе спросила я, вновь и вновь повторяя в уме ее последнее слово. Я и не знала, что Луна употребляет такие слова!

- То, что ты слышала! Сколько можно! Я не могу постоянно оправдываться перед тобой, что меня любят больше, что я живу в другом городе! Почему я вечно должна чувствовать себя виноватой?!

- Из-за того, что я такая убогая, а ты такая умная? - моя попытка произнести фразу без горечи не увенчалась успехом. - Не вини себя, Луна. Тут никто не виноват. Может, только дьявол…

- Кристина! Ты дура! - горячо заговорила Луна, срываясь на крик. - Ты красивая! Ты умная! Ты так хорошо играешь на рояле…

- Уже не играю. Не могу слышать, насколько "Луна делает это лучше меня". Бабушка повторяет это каждый раз, стоит мне подойти к роялю.

- Ты переполнена ядом, Кристина! - уже не сдерживаясь, кричит Луна мне в лицо. И волна ненависти поднимается во мне, словно чья-то невидимая рука хватает меня за горло, не давая вдохнуть.

- Да! Потому что мне постоянно говорят о Луне! Куда бы я ни пошла, что бы я ни сделала, все всегда плохо! Все всегда хуже, чем у тебя! - ору я в ответ и двумя руками отталкиваю ее от себя, но Луна изо всех сил упирается в землю ногами и остается на месте.

- А если я скажу, что мне ставят в пример тебя?!

- Я тебе не поверю!

- А мне и не ставят! Меня любят! Любят за то, что я есть, а не за то, что я что-то сделала! - кричит Луна, но что-то в ее глазах подсказывает мне, что она говорит неправду. Впервые в жизни я задумываюсь над тем, а так ли уж хорошо быть Луной, как я всегда представляла…

- Луна… - еще раз, последний за день, я делаю шаг к примирению, но…

- Ненавижу тебя, Кристина!!! Иди ты к черту!!! - Луна захлебывается в собственном крике. - Ты… двуличная! Ты всегда притворяешься! Я никогда не знаю, врешь ты мне или нет! Ты никого не любишь! Ни-ко-го!!!


Мария, декабрь 2007 г.
© 2001-2014 Braziliada TEAM. Все права защищены. При полной или частичной перепечатке материалов
разрешение Braziliada TEAM и активная ссылка на www.braziliada.ru обязательны.

Rambler's Top100